- Я никогда не оставлю Барбару, - заявил сын.

- А-а-а, - снова закричала мать, - тебе милее всех эта дикарка из деревни Дубинки, где она расцвела заодно с горохом и вонючей капустой. Чем она прельстила тебя?

- Тем, что Барбара любит меня.

- Тебя любила и первая жена - Елизавета Австрийская.

- Да! - вспыхнул король, обозленный словами матери. - Да, любила. Но вы сначала разлучили меня с нею, а потом извели потаенным ядом из наследия благочестивых Борджиа.

Дверь распахнулась, вбежала Анна Ягеллонка, сестра молодого короля. Рухнула на колени между братом и матерью:

- Умоляю. не надо! Даже в комнатах фрауцыммер слышно каждое ваше слово, и лакеи смеются. сжальтесь! Не позорьте же перед холопами свое достоинство Ягеллонов.

- Хорошо, - согласился Сигизмунд-Август, нервно одернув на себе короткий литовский жупан. - Мертвых уже не вернуть из гробов, но еще можно вернуть те коронные деньги, что тайно погребены в сундуках аугсбургских Фуггеров.

Бона Сфорца злорадно расхохоталась в лицо сыну:

- Ты ничего не получишь. И пусть пропадет эта проклятая Польша, где холодный ветер задувает свечи в убогих каплицах и где полно еретиков, помешанных на ереси Лютера.

После отъезда сына она тоже велела закладывать лошадей. Ее сопровождали незамужние дочери - Анна и Екатерина Ягеллонки. Спины лошадей, потные, были накрыты шкурами леопардов.

- Едем в замок Визны, - сказала Сфорца; под полозьями саней отчаянно заскрипел подталый снег. - О, как я несчастна! Но вы, дочери, будете несчастнее своей матери. Я изнемогла вдали от солнца прекрасного Милана. Как жить в этой стране, если к востоку от нее - варварская Московия, а из германских княжеств наползает на Полонию лютеранская ересь! Я не пожалела бы и миллиона золотых дукатов, чтобы в городах моего королевства освещали мне путь костры святой инквизиции.