Нет, ничто не изменилось в лице Боны Сфорца.

- Ты устал? Ты хочешь спать? - пожалела она гонца.

- Да, устал. Хочу спать и - пить.

Сфорца перевернула на пальце перстень, сама наполнила бокал прохладной венджиной и протянула его гонцу:

- Пей. С вином ты уснешь крепко.

Потом из окна она проследила, как гонец, выйдя из замка, шел через двор. Ноги его вдруг подкосились - он рухнул и уже не двигался. В палатах появился маршалок замка:

- Гонец умер. Еще такой молодой. жалко!

- Но он ведь слишком утомился в дороге.

Перстень на ее пальце вдруг начал менять окраску, быстро темнея. Махра Вогель перестала играть на лютне:

- Что пишут из Литвы?

- Дурные вести - у нас будет молодая королева, и сам всевышний наказал гонца, прибывшего с этой вестью.

Теперь осталось дело за малым: возмутить шляхту и сейм, всегда алчных до золота, чтобы они не признавали брака ее сына. Петр Кмит был давним конфидентом Боны, по его почину быстро собрался сейм. Подкупленные шляхтичи требовали от Сигизмунда-Августа, чтобы он оставил Барбару Радзивилл.

- Эта паненка, - кричали ему, - уже брачевалась со старым Гаштольдом, что был воеводой в Тракае на Виленщине, так зачем нашему королю клевать вишни, уже надклеванные ястребом?

Сигизмунд оставался непреклонен в своем решении:

- Болтуны и пьяницы, замолчите! Я ведь не только последний внук Ягеллончика, но я еще и человек, как и все мы. грешные. А любовь - дело сердца и совести каждого христианина. И вы знайте: да, я безумно люблю Барбару.

Напрасно люблинский воевода Тарло рвал на себе кунтуш:

- Сегодня она только княгиня Литовская, а завтра ты назовешь ее нашею королевой. Пересчитай мои рубцы и шрамы, король! Я сражался за наши вольности с татарами, с германцами, с московитами, когда тебя еще не было на этом свете. Так мне ли, старому воину, кланяться твоей захудалой паненке?